Набоков и Nabokov
Набоков возвращался на родину понемногу, небольшими порциями, фрагментами. Так проявляется фотокарточка — там и сям проступают черты и постепенно срастаются в целое.
Началось это в конце семидесятых. Обычная для СССР практика — эмигрант (внешний или внутренний) замалчивался вплоть до физической смерти, потом наступало послабление. Логика простая: мертвые не кусаются, как говорили пираты в "Острове сокровищ". Теперь можно взять корпус наследия, проредить, прокомментировать: где надо — смягчить, где надо — выпрямить. И приобщить советских граждан к еще одному феномену мировой культуры.
Сперва пополз слух об англоязычном писателе русского происхождения по имени Vladimir Nabokov. Само по себе сообщение не очень впечатляло. Мы вовсю читали фантастику Айзека Азимова, не испытывая при этом никакой державной гордости за то, что он родился под Смоленском. Мало ли у кого какие корни. Можно ведь и просчитаться — как бы не пришлось в итоге Пушкина уступить эфиопам. Но молва о Набокове как бы подмигивала слушателю: не так все просто.
Первое печатное упоминание о нем прошло в "Химии и жизни". Потом до нас дошли полуподпольные
издания Набокова -- ксерокопии, фотокопии, перепечатки. Уточню: "мы" — это довольно толстый слой московского студенчества и интеллигенции, преимущественно технической. Чтение Набокова, пусть и не советских изданий, не было для нас актом гражданской доблести. Просто существовал такой слой культуры (кассеты Высоцкого, например) — между твердым разрешением и твердым запретом.
"Защита Лужина". Удивительный, полупрозрачный язык — так человеку, привыкшему к простому оконному стеклу, предлагают посмотреть на улицу через витраж. Улица преображается. Иногда интереснее фокусировать взгляд на самом .витраже. В итоге остается странное головокружение, как после болезни, и удивительная последняя фраза: "Никакого Александра Иваныча не было".
Довольно быстро до Москвы докатился "Дар" — по-моему, лучший роман Набокова. Поражала свобода автора — то ли полное равнодушие к читателю, то ли полное доверие к нему. Доверие к немногим, равнодушие к остальным. Ощущение рваного, нелинейного времени, словно жизнь — россыпь моментов настоящего. Пролистывая назад, не обнаруживаешь прошлого, вперед — будущего. Сюжет еле прощупывается, .ж слабый пульс. Стихи прорастают сквозь прозу, как трава сквозь грунт.
"Приглашение на казнь" меня немного разочаровало. Удивительный .1М по себе способ набоковского письма, превращающий в увлека-iильное странствие любую, даже
банальную фабулу, забуксовал на сюжете остром, темповом. Стилистические периоды между загадкой и разгадкой, фабульными движками, как бы выпадали в огромные скобки. По странному закону суммарного восприятия потом, при подведении итогов, и это засчиталось Набокову как достоинство. Одно дело узнать, что писатель может так — тут одна лишь демонстрация могущества. Мы наблюдаем ее, как в цирке. Другое — почувствовать, что он не может (или не хочет) иначе, даже когда материал того требует. Тут и достоинство, и человеческая слабость. Мы вдруг ощущаем автора рядом, на расстоянии жеста.
И наконец — "Лолита" с горьким и растерянным предисловием к русскому варианту: "Я не могу представить общественного строя в России, при котором будет издана эта книга. Для кого стараюсь, перевожу — не знаю".
Сегодня сложно представить что-нибудь, невозможное для публикации. Некогда скандальная, стильная и откровенная "Лолита" существует сейчас ровно как художественный факт. Роль повода для скандала исполняют совершенно другие произведения. И слава Богу.
Сегодня о Набокове в России известно почти все. Вот вкратце его биография. Родился в 1899 году. В самой дате — неумолимый приговор: в отходящий вагон Серебряного века попасть уже не успеет. Если учесть, что его отец, Владимир Дмитриевич Набоков, — видный деятель кадетской партии, то личный итог гражданской войны для молодого писателя сводится к простой аль-тернативе: эмиграция или смерть. Он выбрал эмиграцию — Берлин, Париж...
Дата рождения аукнется еще не раз — по излюбленным самим Набоковым законам совпадений, случайных опечаток судьбы. Ему не устроят шумных юбилейных торжеств, год Набокова никогда не будет объявлен: его даты совпадают с пушкинскими. Сто лет Набокову — двести Пушкину и т.д. Да и день рождения Набокова не отметишь иначе как с кривой ухмылкой, потому что это 22 апреля — как бы за одним столом с Ильичем.
Под псевдонимом Сирин он начал публиковаться на родном языке в чужой языковой среде — драматическое состояние. Получил благословение Бунина, традиционно идущее в русской литературе от старшего к младшему (много лет спустя сам Набоков благословит Сашу Соколова). Давал частные уроки тенниса для заработка. Сноб, эстет и спортсмен. Дворянское сознание и поведение, восходящее скорее к восемнадцатому веку, ставящее во главу угла честь. Свобода, похожая на свободу шахматиста, ограниченная ходами соперника. (Кстати, Набоков был блестящим шахматистом и незаурядным шахматным композитором.) Ходы соперника довольно сильны, и партия складывается остро: изгнание, невозможность вернуться, кодекс дворянской чести, бедность, да и сам талант, дар. Не довольствуясь теневым существованием русского писателя в Европе, пожизненной безвестностью и неустроенностью, Набоков делает решающий ход — мигрирует в англий-скую литературу и пишет роман, рассчитанный на скандал и успех, — «Лолиту».
Чего стоило Набокову это решение,? Он сам пишет о потере языка — как об утрате прошлого, как о расставании с языком Пушкина и, пусть не более, но горше того — с собственным авторским языком. В программном стихотворении "Слава" (1942 год) он открывается полностью:
Повторил? А случалось еще, ты
пописывал
не без блеска на вовсе чужом языке,
и припомни особенный привкус
анисовый
тех потуг, те метанья в словесной тоске...
Эмиграция из эмиграции, индивидуальный, осознанный уход, каким-то образом противопоставленный вынужденному, катастрофическому и массовому исходу. Жизнь русской диаспоры в Париже можно представить как множество одино-честв, опирающихся одно на другие. Набоков предпочел одиночество окончательное и бесповоротное.
Представляем ли мы сегодня, в начале нового столетия, хотя бы имущественное положение эмигрантов первой волны? Фильм "Бег" дает информацию об этой стороне проблемы. Набоков позволил себе завести сына лишь к сорока годам. Есть и другой, не вполне материальный ракурс. Многим жителям русского Парижа казалось, что большевистская чума — временное наваждение, вот она рассеется — и они вернутся на родину. Так шли годы. И актом неведомой нам личной доблести и честности было признание: это не кончится, по крайней мере,
на их веку. Их изгнание вечно. Их родины нет и не будет.
Такая полнота эмигрантской боли еще не встречалась в мировой истории. Даже ветхозаветные евреи, ведомые Моисеем, могли, в принципе, вернуться в Египет — он-то никуда не делся. Ни Данте, ни Джойс, проклявшие родные места и давшие обет невозвращения, никогда не забывали: родина есть, хоть ты и выкинул ее из своей жизни. Но России действительно не существовало семьдесят лет. Говорят, Джойс коллекционировал трамвайные билетики из Дублина. В Питере сменились и билетики, и имя самого города. Старый Набоков смотрит на фотокарточки из СССР с видами его родных мест. С серого Севера пришли эти снимки...
Гуляя по Москве, мы иногда видим мемориальные таблички: "Здесь стоял дом, где жил...". Именно так: здесь была Россия, где они жили. Подобную фантомную боль воссоздал советский фантаст Александр Беляев в романе "Последний человек из Атлантиды".
Дворянин Набоков констатировал торжество серости и пошлости. В одном из произведений он нашел точную метафору :)того торжества: сперва герой разбирает тончайший шахматный ;)тюд, где даже обманные искушения остроумны и глубоки, а потом (>ерется за другой, присланный из СССР, и обнаруживает там девять пешек у черных. Разумеется, и на Западе Набоков различает нео-прятную, холостую мысль, пустое стрекотание культуры, пошлость. Он обращается к немногим через головы многих. Сноб — вот устойчивый диагноз, выдаваемый Набокову окружающими.
Вместе с тем Набоков характеризует свои взгляды как скучно-умеренные. Великий писатель не выдвигает великих парадоксальных идей — типично это или нет для великой русской литературы? Достоевский и Толстой выдвигали. Пушкин, Гоголь, Лермонтов, Чехов — нет. А если учесть, что Достоевский выдвигал их, чтобы развенчать, а
Толстой выдвигал помимо литературы, то типично. Но как увязать демократические и аристократические взгляды Набокова? А очень просто: уважаемы права любой личности, если только это личность. И скучная умеренность становится интеллектуальным и духовным подвигом в век кровавых искушений.
Не доверясь соблазнам дороги
большой
или снам, освященным веками,
остаюсь я безбожником с вольной
душой
в этом мире, кишащем богами.
Он стал богат и знаменит. Прожил много благополучных лет в Америке, а к старости перебрался в уютную Швейцарию. Умер в 1977 году.
В нобелевских сборниках зачастую печатают два столбика фамилий: в первом писатели, которым дали Нобелевскую премию, во втором те, кто ее не получил. Если вдуматься, второй столбик не менее, если не более, почетен, чем первый. Ведь получить премию можно и из политических соображений. Набоков — во втором списке.
Он совершил невозможное — богатство и гибкость своего стиля перенес в чужой (правда, с детства знакомый) английский. Остались и изящество игры, и глубина подтекста — да так, что и в обратном переводе на русский эффект не пропадает. Он вызвал восхищение, но не стал окончательно своим в западной культуре. Потому что внутренними двигателями набоковской прозы всегда оставались боль и тоска. А западная культура такова, что если
теребишь эти струны — оставайся в русском контексте. Достоевский и Чехов — это понятно. Но автомобиль, в котором корпус от "Форда", а движок от джипа, мы не знаем, куда помещать на выставке. На обложке американского издания романа "Ада" была напечатана краткая аннотация." "Новый порнографическиJ бестселлер автора "Лолиты".
До конца жизни он писал русские стихи. И в них был открыт и беззащитен, чего в прозе себе не позволял.
...Но зато, о Россия, сквозь слезы, сквозь тоску двух несмежных могил, сквозь дрожащие пятна березы, сквозь все то, чем я смолоду жил,
дорогими, слепыми глазами не смотри на меня, пожалей, не ищи в этой угольной яме, не нащупывай жизни моей!
Ибо годы прошли и столетья, И за горе, за муку, за стыд, -поздно, поздно! никто не ответит, И душа никому не простит.
Писатель при жизни присягает времени или вечности. Двадцатый век русской культуры ужесточает и проявляет этот выбор. Наши писатели, которые до конца прошли путь частного лица, сохраняющего абсолютную свободу, на чужбине или на родине, теперь такие же классики, как Пушкин и Гоголь. Георгий Иванов, Ходасевич, Мандельштам, Бунин, Платонов, Заболоцкий. В том же ряду — Набоков-Сирин, великий русский писатель первой половины XX века. Он же Vladimir Nabokov.